Выжила, выстояла, вышла в жизнь

Гичка Мария ВасильевнаВ 1941 году девочке Маше было шесть лет, но запомнила все: как отчима (ему было 60 лет) забрали копать окопы, как пришли немцы, и их с мачехой и сестрой выгнали из дома, который фашисты забрали под штаб, как ночевали в соломе и голодали. Как бы дальше шла жизнь в оккупации, неизвестно, только немцев стали сильно донимать партизаны.

Штаб (бывший дом Марии) они сожгли, и фашисты просто озверели. Собрали всех жителей (стариков, женщин и детей) на станции, подогнали вагоны- телятники и погрузили туда людей. Ни лавочки, ни подстилки, даже прилечь негде было — все сидели вприсядку.

Наверное, Марию вывезли бы в Германию, да только, когда эшелон проезжал Брянщину, партизаны подорвали состав. Они думали, что немцы везли домой скот, и просто не знали, что делать с людьми, среди которых было много раненых и убитых. Можно было бежать, только вот куда? Кругом густые леса, продуктов нет, воды тоже. Люди бегали по лесу в надежде найти ягоды, съедобные листья, и возвращались назад, к подорванному составу.

Одиннадцать дней немцы восстанавливали пути. В одном из вагонов, подорванном взрывчаткой находилось зерно. Его набирали в фартуки, оторванные рукава и подолы. У Маши было одно самотканое платье, под которым даже бельишка не было, и собрать зерно было не во что. Потом, в лагере, пленники будут замачивать зерно в баночки, тем и питаться. Хоть Маше и мало перепадало, но все же этим зернышкам она до сих пор благодарна, а еще тем, кто с ней ими делился.

Наладили пути — привезли в Слуцк. С этим городом у женщины связаны тяжелые воспоминания. Зверства, свидетелем которых ей пришлось стать, не забываются, и даже сейчас ей порой снится, как шевелится «живая земля». А дело было так. Привезенных с разбитого эшелона людей поместили в здание городской тюрьмы. К тому времени заключенных распустили, а собрали там евреев. Приехавших стариков заставили копать огромный ров, который станет братской могилой тем самым евреям и не только.

Детей поставили вдоль рва, чтобы всем была видна процедура казни. Дети не должны были плакать. Кто плакал — в того тоже стреляли и бросали в ров. Маша стояла смирно, но и сегодня ей иногда снится, что она плачет. Еврейские женщины бросали детям золотые кольца, даже зубные коронки, но ребятишки даже не пытались ловить — зачем они им? Стариков заставили засыпать землей людей. Кого-то пуля настигала сразу, а кого-то только ранила, но никто разбираться и не думал, потому эта страшная яма шевелилась уже после того, как ее заровняли, а кровь струилась по земле. Можно ли такое забыть? Конечно, нет!

Из лагеря на территории тюрьмы заключенные иногда убегали, чтобы раздобыть у местного населения какой-нибудь еды. Прорывали колючую проволоку, подлезали, но совсем не уходили — и некуда было, и близкие оставались в лагере. Мачеха у Марии лежала в тюремном изоляторе с восьмимесячной дочкой, а девочку отправила «за колючку» со взрослыми. Так, как малыши составляли взрослым конкуренцию, их быстро отогнали от себя, и Маша с мальчиком, имя которого так и не спросила, отправились за милостыней.

Раздобыли они по одной свекле, да чуть в немецкий штаб не угодили. Стемнело, когда наткнулись на деревенского старосту. Вопреки известному мнению, что староста — это предатель, мужик оказался свой. Пожалел голодных, босых ребятишек, да и завел их к себе домой. Жена его сварила им пшенную кашу с молоком, даже поспать дала, а чуть свет — староста разбудил, да и отправил обратно — самого могли за них расстрелять. Когда ребятишки вернулись, дыра в колючей проволоке была заделана.

Колючая проволока впивалась в тонкую кожу, и на землю капала кровь. Мало того, Маша еще и застряла. Подбежали взрослые, как могли, помогли, вытащили, положили на землю. Дальше Мария ничего не помнит, потому что заболела тифом. Как в такой обстановке люди могли выжить — одному Богу известно, только девочка выжила. Тиф, кстати, спас ее от Германии — остальных туда все же отправили.

Из лагеря Марию и ее сестру освободила советская армия. Только вот куда деваться «освобожденным» дальше, никто не знал. Возвращаться домой возможности не было, и солдаты погрузили выживших на телеги и повезли по белорусским селам, где их разбирали «в работу». Вообще, это особая тема, которой никто и никогда не касается до конца — освобождение. Куда идти освобожденному, как жить дальше, как пройдет его «реабилитация».

Реабилитация Марии и ее сестры прошла «в людях», изрядно затянулась и оставила свой тяжелый отпечаток. Сестру сразу взяли нянчить ребенка «за еду», а Машу еле пристроили в селе на границе с Польшей пасти гусей. Ох, уж эти гуси… Их было 500 штук. Летучие были. И щипались они, и улететь пытались — бегала за ними с палкой, да по болотам лазила. Зимой перья щипала. Так четыре года на хозяев и проработала.

Сколько вшей было — столько снега в начале зимы не выпадает. Стащила как-то гребешок у хозяйки, да поле вышла — как чесанет, так, как песок с головы сыплется, тогда на новое место переходила. Спать от укусов не могла. Хозяйка сжалилась, баню истопила, керосину дала, да белье чистое — вот где блаженство девчонка испытала! Всю войну и поле войны девчонка батрачила, даже про День Победы ничего не слышала.

Ей было четырнадцать лет, когда бросила батрачить и ушла в колхоз. Колхоз выделил сестрам десять соток земли, вроде зажили нормально. А в 1952 году приехала Мария Васильевна в Куйбышев в поселок Мехзавод, куда после Ленинградской блокады перебрался брат, он и устроил забитую стеснительную девчонку на механический завод (ныне ОАО «Салют») в кладовую.

Казалось бы, что за сложность, выдавать детали, хоть и тяжелые? Только и здесь было нелегко из-за «необученности», как говорит Мария Васильевна. Рабочие приходят за инструментом и инвентарем, а она не знает, что и как называется: гайку от болта отличить не может. Признаться в неумении не могла — уволят, вот и плакала, забившись в угол.

Училась, как говорят, «на пальцах». Одного парня просила показать, другого, бумажечки с названиями прикрепляла к деталям — так и научилась. Школу вечернюю окончила. Замуж вышла за украинца, рабочего того же завода. Детей не случилось — после такого детства и юности это и не мудрено.

Так на заводе в кладовке и проработала 23 года, ничего и никого особо не видя, а потом задумалась и воспротивилась: лучше поздно, чем никогда… Женщины вон на участках да на станках работают. Тяжело, а они еще и петь успевают в художественной самодеятельности (а петь Мария любила), и общественной работой занимаются, и в профсоюзе руководят. Попросилась наша героиня на участок работать, ее и перевели: люди кругом, не детали; есть с кем поговорить, поделиться, инициативу проявлять стала, да и работа оказалась интересная. Муж аж опешил от ее активности.

Мария Гичка, несмотря на тяжелую судьбы, благодарна Богу, что не погибла в эшелоне, не умерла с голоду и от тифа, не заплакала во время расстрела, не прибил немец, когда в штаб лезла… Выжила. Выстояла. Пусть и не сразу, но стала активным членом общества и гражданином своей страны.

Самару она любит, потому что именно этот город научил ее самостоятельности, активной жизненной позиции. Сорок лет она здесь прожила с мужем в любви и согласии. Сегодня Мария Васильевна Гичка активный член общества бывших малолетних узников концлагерей. Она участвует во всех мероприятиях, праздниках. У нее много подруг. Она частый гость в школах района.

Воронина Татьяна.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *